14:27 

Лион Фейхтвангер.

тереза-с-севера
A small part of mankind had the courage to try to make man into. . . man. Well, the experiment was not successful.
lib.ru/INPROZ/FEJHTWANGER/russo.txt
Был еще один человек среди товарищей Мартина по партии, к которому
Мартин с первого дня питал глубокое уважение: самый молодой из депутатов -
Антуан де Сен-Жюст, высокий и очень стройный юноша, едва достигший
двадцати пяти лет. Одевался он с необычайной тщательностью и изяществом.
Высокий воротничок был повязан несколько даже щеголеватым по ткани и
расцветке бантом. Овальное лицо отличалось девической нежностью кожи; над
греческим носом светились большие серо-голубые глаза с высокими дугами
густых бровей. Темно-русые волосы, слегка начесанные на лоб, длинной
волной ниспадали на плечи. Манеры у Сен-Жюста были спокойные и изысканные,
движения - размеренные до чопорности; но в огромных глазах горел буйный
внутренний огонь, укрощенный внешней дисциплинированностью и несокрушимой
рассудочностью.
Сен-Жюст не пропускал ни Одного заседания Конвента, но он никогда не
брал слова. Тем не менее он обращал на себя всеобщее внимание. Это
объяснялось не столько его из ряда вон выходящей внешностью, сколько
дружбой с Робеспьером; часто они вместе приходили в Конвент, часто вместе
покидали зал заседаний.
Мартину стоило большого усилия воли решиться заговорить с Сен-Жюстом.
Он заговорил. Сен-Жюст спокойно и до неприличия пристально разглядывал
суровое, умное лицо грубоватого, коренастого Мартина. И только затем
ответил, вежливо, деловито, обстоятельно. Мартин просиял: Сен-Жюст не
отверг его.
Молодые депутаты Сен-Жюст и Катру побывали друг у друга. Переехав в
Париж, Мартин снял квартиру в каком-то безобразном доме на одной из
безобразных окраин города. Элегантный Сен-Жюст поднялся по истертым,
выщербленным ступеням в квартиру, забитую безвкусной мебелью, и Мартин
почувствовал себя польщенным, как никогда в жизни.
Конвент упразднил монархию, но большинство умеренных медлило с решением
личной судьбы короля. А народ все громче требовал, чтобы рассчитались
наконец с Людовиком Кадетом - его называли теперь по имени его династии, -
с тираном, с изменником.
У Робеспьера не было сомнений в том, что Людовик должен умереть.
Правда, казнь тирана вызовет новый военный натиск королей Европы, а
малодушные в Конвенте и в народе поднимут неистовый вой. Но подобные
доводы против казни бессильны перед доводами за нее, начертанными в книгах
Жан-Жака. Людовик должен умереть, только тогда Жаны и Жаки займут его
место, а что так будет - в этом Максимилиан поклялся учителю.
С присущей ему логичностью он перечислил Сен-Жюсту свои соображения.
Тот на лету схватывал каждое слово Максимилиана, они обменивались мнениями
тихо, сдержанно, в полном согласии, исходившем от полного единомыслия. Эти
серьезные люди, один молодой, а другой еще моложе, улыбались от сознания
того, как глубоко они понимают друг друга.
Они поехали в Эрменонвиль, на могилу учителя, почерпнуть силы для
предстоящей борьбы во имя его.
Медленно, в молчании шли они по садам. Была осень; статуи и храмы зябли
в голом парке под свинцовым небом. Максимилиан вспоминал, как он бродил по
этим дорожкам с Жан-Жаком в один из последних дней его жизни, как Жан-Жак
рассказывал ему о ботанике, об этой приятнейшей из наук, а потом горько
сетовал на людей, которые его не понимают и ненавидят за любовь к ним. И
только теперь Максимилиан по-настоящему понял учителя. Кто подлинно любит
людей, тот навлекает на себя их ненависть, ибо ему приходится совершать
поступки, оправдываемые только этой любовью; без нее они были бы
немыслимыми преступлениями.
Друзья подошли к озеру. На маленьком острове под высокими, стройными
оголенными тополями трогательно, вызывая чувство благоговения, белело
надгробье.
Сен-Жюст опустился на скамью под ивой, а друг его один, отвязав лодку,
поплыл на остров. Запахнув оливкового цвета плащ, обнажив голову,
Максимилиан, прямой и стройный, стоял перед одиноким, серовато-белым
алтарем, резко выделявшимся среди голых деревьев острова на фоне осеннего
неба. Под холодным, сырым ветром неподвижно стояла тонкая фигура
Робеспьера, на плечи которого провиденье взвалило бремя заветов Жан-Жака.
Тщательно причесанный, он обратил бледное сухощавое лицо к камню, под
которым лежал учитель.
Он стоял, всецело владея собой, но до глубины души потрясенный величием
своей миссии: уничтожить Людовика во имя торжества Жан-Жака. Слова
высочайшей суровости, сказанные Жан-Жаком в одной из его книг, пришли ему
на память: "В славные времена Римской республики ни сенату, ни консулам,
ни народу в голову не приходило творить милосердие". И еще одна мысль
Жан-Жака вспомнилась ему: "Кто нарушает общественный договор, тот ставит
себя вне государства; он враг обществу, и его нужно уничтожить".
Именно кротость и привела Жан-Жака к суровости; логика человечности
сделала его сильным и неумолимым. И эта твердость, рожденная
человеколюбием, продолжает жить в нем, Максимилиане. Да, он поступит в
духе кроткого учителя, если, свергнув тысячелетний трон французской
монархии, низвергнет в ту же пропасть и того, кто сидел на нем последним.
Когда они шли назад по дорожкам Эрменонвильского парка, он поделился с
Сен-Жюстом своими мыслями. Человеколюбие Жан-Жака, сказал он, было не
слепой чувствительностью, а избирательной мудростью. Для отдельного
человека и его личных забот Жан-Жак обладал мягкостью своего "Савойского
викария", а для государства и его граждан - суровостью "Общественного
договора". Он не боялся в одном случае утверждать то, что в другом
отрицал. В этой высокой односторонности заключалось его величие. Некоторые
философы и депутаты, из наших умеренных, из жирондистов, эти гибкие,
невероятно образованные, обладающие тонким вкусом люди чересчур много
видят одновременно; их гибкость делает их слабыми. Кто хочет идти вперед,
должен смотреть только прямо перед собой. Избыток философии ослабляет
волю. Республика нуждается в людях, сильных своей односторонностью.
Позднее, уже по дороге в Париж, и Сен-Жюст рассказал другу, о чем он
думал, сидя на скамье под ивой. Не странно ли, что драгоценные останки
духовного отца Республики покоятся здесь, в этом пустынном парке, под
охраной какого-то нелепого "бывшего", делающего вид, будто бы они являются
его собственностью. Разве то, что тело Вольтера покоится в Пантеоне, а
тело Жан-Жака погребено в парке мосье де Жирардена, закрытом для народа,
не противоречит здравому смыслу и достоинству Республики?
Антуан Сен-Жюст прав, подумал Робеспьер, Жан-Жак имеет право на
Пантеон, Париж и народ имеют право на останки Жан-Жака. Но в памяти
Максимилиана Робеспьера глубоко запечатлелась картина, как он, тогда на
пятнадцать лет - ах, не на пятнадцать, на тысячу лет моложе! - гулял с
учителем по Эрменонвилю. Воспоминание о Жан-Жаке навсегда связано у него с
этими садами; он мог представить себе учителя только среди этих деревьев и
холмов, у небольшого озера.
- Вы правы, Антуан, - сказал он. - Но я знаю из собственных, столь
дорогих для меня уст Жан-Жака, как нравились ему Эрменонвильские сады.
Парижу излишне напоминать о нем; это делают победы тех армий, которые
родились из его книг и из его идей. Пусть тело его покоится под его
любимыми деревьями - jaceat, ubi jacet [пусть покоится там, где покоится
(лат.)].
Сен-Жюст не обиделся на то, что его предложение было отвергнуто. Но
другу было неприятно, что пришлось ответить отказом Сен-Жюсту, и ему
захотелось показать, как сильно он его любит и уважает.
- Я предложу, чтобы от нашей партии во время прений в Конвенте о суде
над королем выступили вы, Антуан, - сказал он.
Бледное лицо всегда сдержанного Сен-Жюста вспыхнуло. Вся страна ждала,
что большинству в Конвенте ответит Робеспьер, который потребует суда.
Какое доказательство высокого доверия со стороны Максимилиана это
предложение! Была ли хоть у одного оратора когда-либо за всю историю
человечества более великая тема, чем требование революционной Франции
уничтожить деспота и изменника? Жгучий патриотизм и жгучее честолюбие
молодого человека слились в единое пламя. Понадобилось много
самодисциплины и воли, чтобы столько времени молча сидеть в Конвенте и
только слушать, - и вот теперь его изумительный друг награждал его за
терпение.
- Если вам это угодно, Максимилиан, я выступлю, - сказал он и, выдержав паузу, прибавил: - Благодарю вас, Максимилиан.

   

Rosati

главная